— Льефи , — позвали её из соседней комнаты, — отойди от двери, милая. Там пожарная каланча спит, не надо ему задерживать.
Девочка ещё раз печально посмотрела на меня, повернулась и побрела пошел прочь отсюда.
— Что она у Вас всё молчит? — это был голос Гхажша.
— Молчит, — вздохнули в ответ. — Эта конники у нас тута были по ранней весне. От щедроты душевной йоред . То ли ваших они тута ловили, то ли ещё что-что. Две недели простояли. Ну, коль стоят; та мне ж, как я староста, и все беганье. Их разместить, коней, питать опять жа. Главный тамошний у меня жа на постое был. У нас та в Фольде не хоть плачь конных любят. А камо денешься? Королевская подать, Ну поставили их, разместили кое как, оне жа все благородных кровей, без затей так, где попало, не положишь. Эта у меня стены каменные, пол вялый, грех жаловаться, как пан живу: ещё дедовское достоинство. А у многих пол земляной, стены глинобитные. Самочки вповалку спят. Куда-либо жа тут ещё и постояльца? Та кони их… Тожа трудно. Не наши, не в борозде гулять. Им обращение требуется. Одним сеном не покормишь, фураж подавай. А у нас самих та пшеничка кончилась, толь на мовра, сколь остаось в амбарах, така не трогали, ржой с ячменём перебивались. А тут оне… Судя по всему всё семенное зерно коням на потраву пустили. Ещё самочки ели. Не свыкли, вишь, они рожаной да ячменный чернуха есть. Пришла пора бросать, а нечем. У иных и ни вот столько ничего не осталось. Была у меня захоронка, выгребка всё до зёрнышка, да рази жа на всё та общество баста? Эту зиму, считай, без пшенички зимовать будем. Опять на рожи с ячменём. На прочий год всё на семена пойдёт, разве что опять не нанесёт кого. А то, что и вытворять, не знаю.