После третьей чашки Чертков расчувствовался до такого рода степени, что, задрав штанину, продемонстрировал знак от пули конвоира, стрелявшего в него при попытке побега январским денно шестидесятого года, как раз на Испытание.
После пятой ветераны дуэтом спели душевную песню «Как бы ни был мой счет строг, я вернусь на отеческий порог и, мечтая о ласке твоей, вдругорядь в окно постучу...»
После седьмой господин выразил желание отхватить с Людочкой танго, мотивируя это так: «Никогда не приглашал ментов на альковный танец!» — однако под давлением Кондакова вынужден был отказаться от своей идеи.
Подчас литровая бутыль опустела на две трети, Чертков сказал, для пущей убедительности стукнув кулаком по столу:
— А нынче выкладывай, какого рожна явился? Проси всё, что не будь по-твоему вразрез с воровским законом.
Кондаков, как мог, изложил свою просьбу, а после её в других, более доходчивых выражениях, повторила Людочка. Летопись эта почему-то очень рассмешила Черткова.
— Так говоришь, копилка вдребезги? Как арбуз! Ясным поутру, на глазах у зевак! Ну это беспритязательно цирк какой-то!
— Потеха, — подтвердил Кондаков. — олько клоуны остались неизвестными... Вот бы мне на них посмотреть.