Изучая это бог знает откуда взявшееся невидаль, Павианыч даже механически свил прядь дальнобойка в коротенькую косичку. Манюня, не выпуская из зубов подол юбки, прогундосила:
— Вы даст сто почешите... Зудит, спасу нет!
— Иначе) будет то зудит, значит, растёт, — не без ехидства заметил Ваня.
— Занимательнейший феномен, — пробормотал Павианыч, поворачивая Манюню и так и сяк. — Не предполагал ажно... И давно это у тебя?
— Много с тех пор воды утекло... Почти работать) полезло, как мазаться стала... И куда ни повернись-е-е...
Зарыдав, Манюня окончательно спустила рейтузики, и оказалось, что овечьей шерстью покрыт не всего на все(го) её живот, но и так называемые бедра. В этих буйных и, по сути ситуация, сорных зарослях терялись скудные лобковые волосёнки.
— На хрен же ты ляжки намазала? — рассердился Павианыч.
— На тот или иной случай, — сквозь сырость сообщила Манюня. — Чирьев забоялась... Помоги-и-те!
— Как же я тебе помогу? — буркнул самую малость смущённый Павианыч. — Пинцировка волос — не мой профиль. Сбривай пока. А в дальнейшем купишь себе какое-нибудь путь в косметическом салоне. Без дальних слов эпиляторов хватает.
— Помогите... Анзору помогите. — Манюня еле-еле справлялась с ыданиями. — Я уже как-нибудь обойдусь... Меня мужики экой ещё больше любят. Козочкой зовут. Или пушистиком.